?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал взят у labas в пустяки и обрывки
Николай Владимирович Марченко, рассказ которого публикуется ниже - еще один пример работы "социальных лифтов" при оккупации. Практически не занимавшейся литературной деятельностью в СССР 55-летний Марченко стал, пожалуй, самым плодовитым автором русскоязычной поднемецкой прессы. Его статьи, рассказы, фельетоны (под псевдонимом Н.В.Торопов) публиковались везде: от берлинского "Нового слова" до мелких районных газет. Разумеется, все эти тексты были выдержаны в заданном идеологическом духе, порой даже с некоторым перехлестом. Недаром соратник по берлинскому газетному цеху (и сам, надо сказать, не стеснявший себя в выражениях) В.В.Валюженич вспоминал:
Но ни разу ни у кого из русских душой людей не наблюдал я немецкого, холодного, мстительного антисемитизма. Уничтожение евреев (секретом это, конечно, не было, но об этом разговаривалось неохотно. "Немецкое дело", понимаете?) не пропагандировалось никогда!!! Исключение - казаки и только отдельные русские (Блюменталь-Тамарин, Торопов). Даже Деспотули не был "кровожадным антисемитом".

Тем любопытнее, что после войны все публицистические успехи Марченко на этой ниве были забыты, причем даже теми, кто с (труднодоступными тогда) первоисточниками знакомился.
Более того, к Марченко (взявшему новый псевдоним - Нароков) даже пришла пусть негромкая, но слава, когда в 1952 г. был опубликован (и затем переведен на несколько языков) роман "Мнимые величины".

Ниже публикуется письмо Марченко (жившего тогда в Гамбурге под фамилией Моршен, его сын, ставший известным поэтом, эту фамилию сохранил) Б.И.Николаевскому с рассказом о Киеве первых месяцев оккупации (он в чем-то пересекается с рассказами Л.Дудина - 1, 2).
Конечно, надо учитывать особую оптику рассказчика, который (как часто в рассказах послевоенных эмигрантов) стремится отодвинуть на задний план свои "достижения" и выдвинуть на передний чужие.


[Штемпель:] N.MORSCHEN
Hamburg
Rautenbergstr.7
bei Kraus
18.10.1950
Глубокоуважаемый Борис Иванович!
При нашей встрече летом Вы сказали, что Вас интересуют кое-какие сведения о так называемых украинских делах в период немецкой оккупации. Я пообещал Вам написать все, что я знаю о них, но... до сих пор своего обещания не выполнил. Причины, конечно, нет, кроме той, что я умею лениться и помню неплохую заповедь: никогда не надо откладывать на завтра то, что можно отложить на послезавтра. Вряд ли все это меня оправдывает, но если оно хоть как-нибудь объясняет причину моего молчания, то и за то спасибо.
Я тогда же, помнится, предупреждал Вас, что от всяких дел, а тем более от украинских, я стоял в стороне и поэтому мало что знаю. Но Вы сказали, что Вас интересуют и пустяки. Поэтому я собрал в своей памяти то, что в ней осталось, и с удовольствием делюсь с Вами этими пустяками. Но кроме пустяков, к сожалению, ничего больше не имею. Кроме того, что делюсь пустяками, делюсь и обрывками: ничего связного и цельного у меня нет.
Еще до прихода немцев в Киев, т.е. в августе-сентябре 1941 (немцы вошли в Киев 19.9.41) по Киеву ходили слухи о том, что «немцы восстанавливают Украинскую республику». Говорили о том, что будто бы в Житомире уже сидит украинское правительство, называли даже и имена, которые я теперь не помню. Воображение устанавливало связь между этими слухами и некоторыми арестами, которые были произведены в Киеве в июле: по негласным сведениям были арестованы лица, которые якобы значатся в "правительственном списке" будущего украинского правительства. В частности, именно такая причина приписывалась аресту весьма популярного оперного артиста Донца.
Поэтому, когда в Киев вошли немцы, то никого не удивило то, что сразу же повеяло «украинским воздухом»: послышалась украинская речь, появились всюду желто-блакитные флаги и т.д. Но на другой или на третий день произошел какой-то инцидент с большим флагом, который был вывешен во вратах колокольни Софийского собора: он был снят.
Первый состав киевской городской управы был сформирован по неизвестному мне принципу, но никакого специфического «украинского» лица он не имел: во главе его стоял уважаемый в Киеве старый профессор Оглоблин, культ-просветиттельным отделом заведывал проф.Штепа, отделом искусств – крупный кинорежиссер Кавалеридзе и др. лица. Но такое положение вещей продолжалось очень недолго: недели две. В начале октября произошла трагедия Бабьего Яра (истребление евреев) и по городу пополз поразительный слух: "национальная рада" (о ней я скажу ниже) обратилась к немецкому командованию с просьбой-предложением истребить заодно и все русское ("кацапское", "московское") население. Уверен в том, что слух несправедлив, и что национальная рада с подобным проектом не обращалась , но интересно и показательно, что слух, т.е. пресловутый "глас народа" считал подобное выступление рады возможным.
Дело в том, что к этому времени стало наблюдаться "украинское засилие": состав Управы был изменен, во главе стал сравнительно молодой доцент университета, весьма "щирый" Багазей [правильно: Багазий - ИП], вся Управа наполнилась "щирыми" же, единственная в Киеве газета ("Украинское слово") стала вестись приехавшим из Львова (кажется) Иваном Рогалем [правильно: Рогачом - ИП] и сразу же заняла пронемецкую и антирусскую позицию, которая Вам известна из многочисленных примеров. "Украинизация" Киева имела не столь тревожный, сколь, может быть, курьезный вид. Так, например, подражая немцам, которые в соответственных местах вывешивали таблички с надписью "нур фюр деутш", украинцы вывешивали такие же таблички в кино и даже трамваях: "тильки для украинцив" (на моей машинке нет украинских литер, поэтому я пишу так безграмотно: извините). Разговаривающих русским языком довольно резко обрывали и кое-где происходили инциденты, которые дальше ругательств не шли.
Я не знаю в точности, что такое "национальная рада" и не знаю, существовала ли такая в природе. О ней говорили (кто – с почтением, кто – с иронией), но добраться до нее и понять ее – было трудно. Помню, что в конце ноября мне по некоторым делам театрального института, которым я тогда заведывал, пожелалось связаться с этой национальной радой, но когда я стал расспрашивать о том, где она и из кого она состоит, на меня так опасливо зашикали, как будто я спрашивал, где находится штаб повстанцев или главная мастерская фальшивомонетчиков. В конце концов мне пообещали "довети до видома" Национальной Рады мое дело, но самого меня на ее очи не пустили, а примерно через неделю сообщили мне, что в интересующем меня деле (вопрос касался кредитов) Национальная Рада «мена поддержит». Этим все и окончилось. Была ли эта поддержка, в чем она выражалась и кто меня поддерживал я не знаю, но нужных кредитов я не получил.
"Щирые" к тому времени захватили все те пункты, которые можно было захватить при немцах: всю Городскую Управу, Днепросоюз (объединение укр. кооперативов), сахаротрест и его предприятия, аптекоуправление, Укрбанк (Госбанка им немцы не дали), прессу и ряд других областей. Появились сотни людей явно не местных: это были галичане из Галиции и Буковины. Они держали себя очень заносчиво, очень самоуверенно и сразу возбудили к себе неприязнь. Начался явный антагонизм между "западниками" и "надднепровцами", т.е. между пришлыми и местными украинцами. Этот антагонизм чувствовался, о нем говорили, но никаких фактов, доказывающих его (или хотя бы иллюстрирующих) я привести не могу: не помню.
У меня и близких людей создалось тогда такое впечатление: где-то на Западе (во Львове?) есть некоторый штаб, который всем руководит и направляет своих людей. Цель этого штаба – политическая: создание Украинской республики, т.е. осуществление того принципа, который сейчас очень неплохо формулируется так: "насамперед - держава", т.е. "раньше всего - государство". В своей тактике они придерживались метода: ставить немцев перед совершившимся фактом. Они (предположим) захватывали аптекоуправление, а потом смотрели, как немцы будут реагировать на это? Если их "не очень выгоняли", они оставались, а если "очень выгоняли", они не спорили и не сопротивлялись. Таким образом они захватили ряд пунктов, о которых я говорил выше. Но, конечно, им самим справиться было нельзя, и волей-неволей им пришлось войти в контакт с местными силами. Получилась амальгама: с одной стороны – идейно-национальный антагонизм (не думайте, будто я описался: именно национальный антагонизм между "галичанами" и "нашими"!), а с другой стороны – разлагающее влияние беспринципной и морально неустойчивой массы советских "рвачей" (особая и весьма распространенная порода), которые подбавили в украинскую идею весьма значительную порцию коррупции. Строго говоря, началась свистопляска: спекулировали все, спекулировали всем, спекулировали сахаром, салом, влиянием в Управе, знакомством с немцами, газетными статьями и т.д. Я не берусь утверждать, будто идея растворилась в коррупции, но во всяком случае эта идея перестала быть видна, а коррупция своим ароматом "шибала в нос".
В конце ноября или в начале декабря я поймал слух: идут, якобы, какие-то тайные переговоры между украинцами, которые «у нас» и украинцами, которые находятся в Англии, США и особенно в Канаде: создается единый украинский фронт, который собирается противопоставить себя будущему победителю, кто бы он ни был. Я не знаю, насколько серьезно можно отнестись к подобному слуху: думаю, что не исключается возможность какой-нибудь переписки через Швецию или что-нибудь в этом роде. Но как Вы знаете, немцы весьма ревниво относились к каким бы то ни было попыткам связаться с "англо-американцами" и, конечно, этот слух они поймали. Были ли последующее следствием этого слуха и того. Что под ним крылось, или оно было вызвано иными причинами (тем, что немцы и не собирались допустить никакой самостоятельной Украины), но в середине декабря произошел крах: все крупные укр. деятели были арестованы. Состав Городской Управы был изменен, пресса была передана в другие руки и по городу пошли слухи о многочисленных расстрелах в Гестапо. Приехавших галичан сразу же как вымело.
После этого все украинское движение перешло в подполье, а поэтому сведений о нем стало и еще меньше. Вряд ли я могу сказать хоть что-нибудь членораздельное о дальнейшем. Ограничусь двумя-тремя мелочами, случайно дошедшими до меня и случайно сохранившимися в памяти.
Изо всех сил припоминаю и никак не могу припомнить фамилию: она начинается на "М". речь идет о лице, которое (по киевским слухам) было выдвинуто национальной радой на работу в Гестапо. Это лицо всю свою работу вело по вполне определенной линии: во что бы то ни стало убедить немцев, что «россияне – большевики» и что борьба с большевиками должна быть и борьбой с "россиянами". Были попытки (через украинскую полицию, которую пытались сохранить автономной) терроризовать русскую часть киевского населения: самочинные обыски под предлогом поисков спрятанного продовольствия, единичные аресты и т.д. Этот "М" продержался долго и впоследствии (в 1943 г.) эвакуировался в Берлин. В конце 1944 г. мне передавали, что он был расстрелян Гестапо.
Благодаря некоторым знакомствам мне известны случаи, когда в Укрбанке проводились "тайные операции" со счетами: по распоряжению украинского банковского начальства значительные суммы денег переводились "неизвестно куда", а потом прятались под фальшивыми записями. В банке говорили, что эти деньги направлялись "на партийные нужды".
Аналогичные операции (не с деньгами,а с товарами) проводились и в аптекоуправлении.
Припоминаю эпизод. У меня был знакомый партиец (коммунист): не из крупных, но и не из мелких, секретарь партячейки большого киевского завода. Приблизительно в марте 1942 я его вдруг встретил на улице. Разговорились. "Вы в Киеве?" "А чего ж мне уезжать?" "Не боитесь репрессий?" "Мне бояться нечего, у меня есть заступа". Я не стал расспрашивать об этой заступе, а потом узнал, что он играл довольно крупную роль в Белой Церкви среди украинцев. Упоминаю об этом, потому что по свидетельству других лиц многие коммунисты, оставленные для подпольной работы, вошли в украинские организации и пользовались там "заступой".
***
К сожалению, глубокоуважаемый Борис Иванович, ничего большего я Вам сказать не могу. Знаю, что мало, но на большее я не способен. Если мои отрывки будут Вам хоть чем-нибудь полезны, буду очень рад. Если Вам понадобятся кое-какие подробности, покорно прошу обращаться без стеснения.
Два- три слова о себе. Я все еще сижу в Гамбурге, и неизвестно, когда смогу выехать, да и смогу ли? Дело в том, что сейчас по отношению к нашему брату (к бывшим советским) отношение жесткое: нас в США не пускают. Американцы, обжегшись на корейском молоке, стали дуть на дипивскую воду. Возможно, что они в своей осторожности и правы, но мне от этого не легче. Покамест жду: благо, жизнь меня к терпению приучила.
У Вас, я знаю, много сдвигов. Хорошо! Многое, конечно, непростительно опаздывает, но что ж ты поделаешь! Хорошо, что хоть сейчас есть сдвиги, но... далеко ли сдвинутся они?
Жму Вашу руку и желаю вам всего доброго [подпись: Н.Моршен]
P.S. Если сочтете нужным и возможным, хотя бы в двух словах сказать мне Ваше мнение о моих рукописях, я буду Вам очень благодарен.

Hoover Institution Archives, Boris I. Nicolaevsky Collection, Box 493, Folder 16 (по микрофильму в коллекции BSB).
Русский язык. машинопись.

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel